Я очнулся от назойливого стука в дверь. Шум стоял такой, словно кто-то там пинал дверь ногой. С трудом поднявшись с дивана я доплелся до двери. На лестничной площадке стоял Будда. В руках у него была бутылка с остатками какого-то дрянного джина.
-Что встал как столб? Собирайся скорей, я уже тут пол часа торчу. Сколько, блядь, можно спать?
 Я накинул старую потрепанную ветровку, закинул за плечо рюкзак и вышел к нему. Внизу уже стояла машина.
-Закидывай свое барохло назад и запрыгивай. - сквозь зажатую в зубах сигарету сказал он.
 На нем были джинсы, потертые и в дырках от изношенности. Длиннющая футболка свисала почти до колен, а поверх он носил короткий свитер. На голове был идиотская кепка.
 Я уселся в машину, он что-то немного повозился с зажиганием и мы тронулись. На улице шел то снег, то дождь. Временами светило ясное солнце, временами тучи затмевали все небо и гремел ужасающий гром. Кажется, мы с Чарльзом вчера очень неплохо повеселились. Во всяком случае я вдолбил в себя столько всякого говна, что не отпустит меня еще с неделю точно.
-Открой бардочек, - я открыл, от туда выпали пара пустых бутылок и каких-то упаковок, - видишь там в углу мешок? Возьми его.
 Я достал мешок. Он был просто громадным и забил был под завязку. Колеса, трава, чего там только не было.
-Эта хрень, видишь, травка отдающая золотистым, - я подтвердающе кивнул, - так вот, эту хрень мне неделю назад всучил Джонни, ты его знаешь, славный малый. Привез он ее непонятно откуда, а на вопросы не отвечает. Ясно лишь то, что это что-то новенькое, беспонятия откуда он привез эту штучку, но вставляет серьезно. Я уже с неделю под ней, как семь дней назад накрыло, так и не отпускает. Попробуй.
 Я достал достал ее. Она была сухой и хрустела в руках. Забить косяк не составило труда. Затяг, затяг, затяг, Господи, что эта за хрень..я даже вкуса такого никогда не чувствовал.
-Эй, Гаутама, - обратился я к Будде, - да что эта за штука? Она божественна.
-Погоди, чувак, скоро тебе накроет. - отмахнулся он. А затем улыбнулся.
 Мы ехали в непонятном направлении. Непонятно куда, непонятно зачем. Минут через меня начало накрывать. Вместо солнца я начал видеть Марс, а все вокруг стало каким-то волнистым, и, казалось, я мог потрогать воздух.
-Слушай, чувак, ты опять сбежал из дворца? - спросил я его. - сколько можно? Тебя же опять будут искать копы. Разворашать опять все наши квартиры, как в прошлые разы.. - начал я причитать.
-Ничего, Фрэнк, все будет нормально, на этот раз нормально. Я тебе говорю. Никто меня искать не будет. Богом клянусь.
-Иисусом? - усмехнулся я.
-В пизду Иисуса. - рассмеялся он в ответ.
 Так бы мы и ехали, но нас тормознули. Мы остановились.
-Ваши документы?
 Было понятно, что никаких документов у Сиддхартха не было, да и тачку то он, наверное, опять стащил у сводного брата. Нанда еще в прошлый раз грозился, что вломит Гаутаме таких пиздов, что тот потом вообще ни на каких машинах ездить не сможет.
 Тут Будда уселся в позу для медитаций. Пробуднил себе чтоо-то под нос про истинуи про то, как же хреново, что машина это не древо Бодхи. Не знаю, что он там придумал, но в течении минут двух, пока я просто сидел коп не совершил не движения. Он просто стоял в том одном и том же положении. А потом и вовсе развернулся и ушел, будто нас тут и нет совсем. Будда лишь рассмеялся, завел машину и мы тронулись дальше.
 По дороге мы сняли двух девченок и немного с ними поразвлекались. Закинувшись еще парой колес и выкурив пару косяков чистыми я понял, что крыть начало уже совсем серьезно.
-Гуатами, это та самая нирвана? - спросил я.
-Да, Фрэнки, именно она. Ниббана. Нирвана. Как хочешь, Фрэнки.
Чувство реальности терялось напрочь. Я вылакал пол бутылки текилы и меня совсем унесло.
 Будде же хоть бы хны. Он жрал и курил это дерьмо так, словно это были орешки или конфетки, а текила для него была водичкой. Он был чудным парнем.
-Чувак, я больше не могу, давай где-нибудь остановимся и откинемся не надолго. - простанал я.
 Мы остановились на обочине, уехав немного вглубь от дороги. Я блюванул, подумал, что щас сдохну и отключился.
 Не знаю что там происходило, но очнувшись я почувствовал, что мне холодно. Ноги и руки замерзли, буквально оледенели. Я их практически не чувствовал. Ощущение было странное. Мысли как-будто куда-то улетали. Я приоткрыл глаза. Вокруг меня разлеглось огромное поле, а за ним высочайшие горы. Я поднялся, сам того не хотя, но никак не мог встать на ноги. Лишь на четвереньки. Я опустил голову вниз. Ноги были не ногами, а руки не руками. У меня были обычные лапы, четыре штуки и все в шерсти. Как у каждого волка.
 Слева кто-то зарычал. Я оглянулся. Там стоял другой волк. Не знаю как, но из его рыка я понял - он Будда. В зубах у него был косяк. Все тот же, недокуренный косяк. Он ухмыльнулся, если можно так сказать про волка, а затем подмигнул мне.
 И мы побежали.
 

 Старые люди похожи на мопсов.

 "Все это пространство, огромное, по их мнению, принадлежало только им. Они могли делать здесь все, что только захочется. Эти гнойные пидорасы, они были здесь повсюду. Они становились в очереди и сталкивались на дорогах, рыча что-то друг-другу вслед. Словно собаки бросались друг на друга по малейшему пустяку. Из их вонючих пастей смердило перезревшими плодами алчности, а по скулам стекали гнойные ручьи липкого дерьма, в безграничном океане которого они ежедневно бестолково барахтались баттерфляем, заныривая в самую глубь. Там же многие и оставались, поглощенные бесконечностью пошлого насилия и дурного изврата. Им там даже нравилось. Те же, кто выныривали, превращали все окружающее пространство, в ту же глубину, где обитали их счастливые сородичи. 
 Все они были одинаковы, однотипные животные, с большими клыками и когтями, только вот это отнюдь не сказка, а прескорбная реалия. По лапам этих существ, всегда стекала темная, венозная кровь, за километр отдающая резким запахом скверной жестокости. Она даже не мыли лапы - в этом не было смысла, они столь часто марались, что алые пятна навсегда окрашивали шерсть. Даже если побрить им лапы, вы увидите лишь темно красную кожу. Цвет крови, запах крови - это их все.
 Временами среди них появлялись другие, такие же животные, но они окрашивали свою шерстку в желтой, розовый, а кто-то и в голубенький. Они считали, что выделятся, что станут другими, но оставались теми же животными, никто не был другим. Постриженная и уложенная гелем розовая шерстка была также в пятнах дерьма и крови. По их подбородкам так же стекала свежая невытертая блевотина, каплями отравляющая землю, по которой они ходили.
 Они всегда убивали. Убивали других существ, убивали друг-друга, убивали противников, убивали друзей, они делились на группы и убивали другие группы, они убивали даже друг-друга в этих самых группах, они организовывали целые государства, чтобы быть под защитой, они убивали членов других государст, но так же убивали членов собственного государства, они даже себя убивали. Весь их смысл - убийства.
 Эти выродки придумали себе святых, тех, кто отличался от них, они придумали себе разных святых и за веру в других они убивали. Некоторые их этих пидорасов верили, что некогда на Землю спустился другой пидорас, но он был святым. Они, кстати, и его убили. Теперь они думают, что приди такой же еще раз, они бы склонили колени, они даже не задумываются, что он был бы просто пристрелен в подворотне каким-нибудь полудурком, а его тело отправилось бы по частям в разные мусорные контейнеры, где бы оно и гнило. 
 Выродки придумали себе разные науки, а тех, кто в этих науках разбирался, они называли учеными. Ученые выродки от других ничем не отлчичались, они просто знали много всякой ненужной хуйни, якобы способствующей развитию всего рода этих ублюдков. И они не задумывались, что большинство этой хуйни, лишь скорее приведет к гибели рода, а не его развитию. Ученых выродков другие выродки, кстати, тоже убивали. 
 Эти злоебучие бездумные имбицилы придумали себе нормы общения, придумали правила поведения. Среди них начали появлятся эстеты, наслаждающиеся тонкостью бытия. Эстеты эти ели из красивых тарелочек и пили из хрустальных бокалов, они делали все столь утонченно, что, наверное, даже позволяли себе думать, что они другие. Думали, что они какие-то возвышенные. Но из их пастей также воняло, как из пастей животных жрущих с земли и из грязных мисок, а лица их вырожали крайне плохо замаскированную ненавись и презрение. 
 Среди уродов как-то появился полный ублюдок,они все его ненавидили. Он завоевывал разные страны и убивал толпами других выродков, он никого не жалел и мечтал о мировом господстве. Он прославлял свою нацию выродков и уничтожал другие. Они его ненавидили. Но, быть может, он то и был тем самым святым уродом, которого они так долго ждали. Он спасал весь род этих гнойных пидорасов от самого же этого рода гнойных пидорасов. Среди них еще была парочка таких, но они были не так известны. 
 Уроды считали, что они великие и очень умные, в то время как были тупее окружающих их животных. Они давили все красивое и пахнущее жизнью вокруг. Уроды любили варварски развлекаться. Они вообще много, что любили. 
 И самое страшное, что каждый из этих выродков, считал, что он особенный. Не такой, как все остальные. Какой-то иной. Они даже не понимали, что все они - одинаковые прогнившие одним и тем же пошлым насилием выродки."
 К сожалению, неизвестно, где именно сейчас находится эта цивилизация выродков. Вся информация о них, как и о их месторасположении уже давно была утеряна. Говорят, этот текст был написан одним из 17-летних, зараженным вирусом максимализма, представителей их неизвестной нам цивилизации.
 
 

Мы с Бенни, сидели в первом ряду в качестве ответчиков. Слева от нас, буквально в десяти метрах, сидел истец, господин Питер Ван Халс, на данный момент, концентрировал в своем организме такое количество чувства ненависти ко всему окружающему, что казалось оно сейчас наченет из него буквально фонтанизировать, полевая всех сидящих вокруг. Его губы были сжаты так сильно, что представляли субой одну сплошную прямую, как у рисованого схематичного человечка. Глаза были прищурены, а один немного подергивался , как-бы давая всем понять: "Лучше меня сегодня не трогайте, а то мне и так плохо".
 Он был невысоким, а его от начала до конца спроектированный лучшими итальянскими умами и сшитый лучшими итальянскими руками костюм от Kiton смотрелся на нем просто идеально. Ботинки,  с закругленным носом, низким каблуком и простой, не акцентирующей внимания, подошвой будто сливались с костюмом - настолько они к нему подходили. Что ж, вкус у Питера Ван Халса был определенно, либо же у него просто были деньги на хороших стилистов, в прочем, это не самое важное в этой истории. А деньги, кстати, у него были точно.
 

-Его звали Бенни Мортон. Он был афроамериканцем, знаете, из числа тех, чьи дальние роственники еще были завезены из Африки на территорию Нового света. Он любил джаз, да, любил его больше всего на свете, я все еще думаю, что джаз он любил куда больше чем меня. И знаете, быть может именно эта его любовь к джазу и погубила все наши отношения. Не знаю, - ее глаза, выражающие бесконечную печаль и страдания человека, чье сердце было разбито ненадолго закрылись. Кажется она придавалась каким-то сладостным воспоминаниям - ее губы немного вытянулись и у рта образовались небольшие морщинистые ямочки. Он все понимал, сидел в своем кресле и молча на нее смотрел, как-бы ожидая продолжения рассказа. Дав ей немного понежиться прошлым он попросил продолжать - часы разговора были ограничены. - он был трубачем, ну знаете, эти ребята, с большими трубами, дудящие в них напропалую. - она вопросительно на него посмотрела, он кивнул, и кажется сказал, что это называется "саксафоном", - я тогда точно не расслышал. Тяжело было сидеть в соседнем кабинете и приложив стакан к уху слушать все, что они говорили. 

 Уже во всем своем пышном раскате стояла осень, радую людей своей необычайной красотой, данной им самой природой. Выложенные брусчаткой тротуары, с симметричными узорами из плиток другого, контрастирующего цвета уже были заволочены под множественными слоями опавших листьев. Нижние слои этих листьев, прикрытые лежащими сверху охватывал процесс гниения, и они достаточно быстро превращались в зрелище человеческому глазу неприятное. Но люди этого не видели, они проходя лишь поверхностно осматривали окружающую их картину и радовались красе, более глубоко не заглядывая и особо этому значения не придавая.
 Молодой же Граф Константин был мальчиком спокойным и рассудительным, но во всем, что его окружало предпочитал разбираться до конца. И в эти, казалось бы, чудесные октябрьские деньки, когда солнечные лучи еще пробивались сквозь за волочившие, не желающие их пропускать тучи грязно-серого цвета молодой Граф двенадцати лет от роду со своей гувернанткой ровно в обед выходил погулять. Она волоклась за ним словно хозяйка жалеющая о том, что завела столь энергичного пса. Он же понимал то, что псом в этой ситуации приходится быть ей и потому неугомонно бегал по нешироким улочкам города забредая в самые малозаметные закутки и переулки. Осень ему нравилась, но подходя к накиданным дворниками в кучи листьям он тот час разгребал их и представляющиеся ему картины его печалили. 
( Read more... )

          В любви

 Небольшая комната с матово-серыми стенами, в углу стоит стол, одна из ножек подперта двумя толстенными книгами. Клубы табачного дыма расходятся по комнате, жужжание пролетающих у весящего на потолке вентелятора мух режет слух. Его лопасти медленно проворачиваются издавая при этом неприятное скрежетание. В противоположном от стола углу стоит кровать, с металическим креплением. На ней скомкано грязное белье и лежат драные джинсы в багровых пятнах. Посреди комнаты, на полу, сидит человек в тканевой толстовке, на его лицо натянут маленький капюшон, до коленок свисают шорты, оголяя его волосатые, практически покрытые мехом и притом грязные ноги. На его ступнях розовые сланцы с высокой подошвой. Они очень удобные и хорошо держатся на ноге, не давая ступне выскальзнуть даже при резких движениях и прыжках.
 В углу, на единственной табуретке, сидит женщина с поседевшеми еще в юности волосами. У нее морщинистое лицо и левый глаз постоянно дергается в нервном тике. Она смачно и медленно затягивается сигаретой без фильтра, и выпускает дым в потолок. У нее повышено слюновыделение и потому с сигареты медленно стекает слюна, капая на разбитую плитку. На ее дряхлое тело натянут матерчатый халат розового цвета. Она купила его вместе со сланцами.
 

 Ты идешь по улице, лицо одувает прохладный утренний ветер, твой плащ развивается, шарф постоянно слетает. Грустным взглядом ты взираешь на окружающую тебя суматоху, спешащих по делам людей, школьников с портфелями бегущих на занятия, мужчин и женщин, уже более состоявшихся, к коим их маски, их образ уже прилипли столь сильно, что стали их сущностью. Все они торопятся. А ты просто идешь, нет цели, желаний, словно лишь безликая оболочка пробираешься по уготовленному тебе жизненному пути, особо о нем не задумываясь. Тебе чего-то не хватает, не знаешь чего. Бездумно куришь, одну за одной поглащаешь словно был создан лишь для того, чтобы поскорее уже уйти из этого абсолютно тебя не интересующего прогнившего наизнанку Мира. Тебе безразлична судьба и жизнь окружающих, плевал ты на них, на всех, тебе нет до них дела. День за днем ты перебераешься на общественном транспорте из одного конца города в другой, так, как тебе скажут делать откуда-то свыше, ты все выполнишь беспрекословно, прозябая в холодном утреннем автобусе, думая о бессмысленности, погрузившись в напыщенную обстановку меланхолии урбанизационного человека, тянущую за собою всякого, особо его об этом не спрашивая.
 В такой момент ты понимаешь, все что тебе нужно - цель. Некая вещь, что займет твою голову некоторое время, то, за чем ты будешь гнаться ближайшее время, к чему будешь стремиться, лишь бы выйти из состояния безразличия. Работа то, или же просто личный интерес в какой-либо области, все мы нуждаемся в целях, из которых и вытекают наши желания. Желания - движущая нами сила, и при их отсутствие, при не возникновение их мы теряемся, не знаем, что нам вообще делать, куда идти, чем заняться, кому позвонить. Хочется лишь лежать или же умереть, глупо смотреть в потолок, полеживая на диване, курить, и думать, о том, что значения не имеет, лишь бы забить чем-то голову. Бестолковый трэш.
 Поройся в своей голове, почитай что-нибудь, поглащай информацию, ты нуждаешься в ней, и ты найдешь, найдешь то, что тебе нужно, ты найдешь свою цель. Кто-то хочет и делает все для того, чтобы учиться в Гарварде, кто-то мечтает быть трактаристом, а кто-то просто купить себе батут и ежедневно его эксплуатировать. Не имеет значения. Найди себе то, что тебе по душе, займись этим, добивайся этого, главное, иметь к этому интерес, сделай все для выполнения желания. Одно повлечет за собой и другие, стремись.
 А в конце ты все равно сдохнешь, проклятый сукин сын.

 Он никуда не торопился. Ему было незачем. Он вообще не помнил когда он последний раз куда-нибудь торопился. Уже пол-года он живет мечтой.
 Его называли Локи. Звали его совсем по-другому, но некого это не интересовало. У него были длинные черные волосы, спадающие до плеч. Они были не убраны, он никогда не причесывался. Локи был не высок. Грязная серая куртка, ботинки с металлическими вставками на носках, разодранные джинсы. Его маленькие узкие глазки не были видны из-за длинных, густых волос. Он всегда смотрел вниз, из под своего большого тканевого капюшона. Он и не хотел видеть больше, Локи лишь изредка поднимал голову, осматривал все происходящее вокруг с явной ненавистью и опускал взгляд обратно. Его мир, мир грусти и уныния, вечных мучений превращал его жизнь в агонию, непрекращающуюся агонию. Все, происходящее вокруг доставляло ему лишь большие мучения.
 Погода сегодня была на редкость солнечная. Все подростки выбегали на улицы из домов, катались на своих чертовых досках, радостно кричали, играли. Люди гуляли в парках, встречались с девушками, дарили цветы, были счастливы. Кто-то выгуливал детей, как щенков. 

Небольшое помещение мини-бара на Западной авеню. Клубы дыма расходятся по комнате и режут глаза. Обшарпанные, грязные стены, измазанные отвратительной консистенцией крови, блевотины грязи и слюны. Негромкий голос Уэйтса из динамиков поддерживает достаточно мрачную и брутальную обстановку. "Closing Time" написанная им когда давно в этом баре была одной из любимых.
 Мимо Салли пробежал жирный таракан. 
-Эй, детка, я принес тебе еще немного виски и пару сигар. - донесся голос приблиющегося Хэнка.
 Она устало посмотрела на него. Ей было всего под тридцать, но все ее лицо уже было изрезано морщинами. Часть влос уже посидела, а под глазами красовались большие синие мешки, как у беспробудного алкоголика, потерявшего всякий смысл жизни.
-Сигары? - безжизнено произнесла она, - это дерьмо по четвертаку за штуку ты называешь сигарами?
-Без проблем, Салли, я сам выкурю это дерьмо, - не потерялся Хэнк, - ты главное не заводись.
 Они замолчали. Негромкие голоса и музыка. Немного уныло и скучно.
-Ты знаешь, я хочу в Калифорнию, Хэнк, понежиться там под солнцем, попробовать серф, ну и ты знаешь, всякая эта прочая бессмысленная ерунда... - негромко, каким-то отдаленным голосом проговорила Салли.
-У меня в кармане, пупсик...
-Никогда не называй меня этим злоебучим словом, ебись ты в рожу со своим "пупсиком"!
-Заткнись, - изрек Хэнк и поднял голову, чтобы посмотреть, укоряюще посмотреть на Салли - она замолчала и он продолжил, - Так вот, у меня в кармане семнадцать баксов, в баке осталось совсем немного, а дорога длинная...
-Ты такое ничтожество, что даже не можешь свозить девушку в Калифорнию? Какого хера я вообще с тобой связалась?
-Ты правда очень этого хочешь? - он сделал ударение на слово "очень", - ты же знаешь я люблю тебя, Салли, но...
 Она не стала его слушать до конца.
-Да, я правда очень этого хочу...
 Хэнк вздохнул.
-Я сейчас. - лишь бросил он и быстро удалился куда-то на улицу.
 Там, у выхода, он закурил свою дерьмовую сигару за четвертак, она была не так уж и плохо и настроение у него поднялось.
 Было практически полнолуние и дул ветер. Сильно дул. Было прохладно  Хэнк застегнул свою кожаную куртку до конца. Его длинные не пропорциональные руки свисали уж больно низко для человека его пропорций. Он выглядел, по меньшей мере, нелепо. Особенно в своей кожанной куртке, которая свисала у него ниже пояса, но на руках даже до ладоней не доставала. Это его разозлило.
 "Я очень хочу в Калифорнию, Хэнки, Я очень хочу..." - беспрерывно повторял он про себя, как бы споминая слова Салли и мысленно представляя себе ее таящий от счастья образ, когда она будет лежать на пляже и греться под палящим солнцем. "Может она тогда полюбит меня еще сильней..." - продолжал он мысленную цепочку.
 Мимо шли парень и девушка. Они были хорошо одеты, во всяком случае куда более хорошо нежели Хэнк. У парня было узкое лицо. Присутствовали на нем и какие-то жесткие черты, какие-то зверские, животные. Но в целом он выглядел как очень неплохой парень. Девушка была одета в платье и очень милые, убранные туфельки с какими-то блестящими камнями на них.
-Эй, - Хэнк обратился к парню, во всяком случае он смотрел на парня когда говорил это, - постой...
-Да, могу я вам чем-то помочь? - очень вежливо поинтересовался молодой человек.
-Да, накинул бы ты мне пару баксов, дружище...
 Парень достал кошелек. Он был из кожи, очень толстый, кажется вообще еле закрывался..."ага, с трудом закрывается" - подумал Хэнк, мысленно улыбаясь и радуясь.
-Сколько вам нужно?
-Долларов пятьдесят бы не помешало... - некая частичка стыда проскользнула на лице Хэнка, но ее тут же затмило желание.
-Вы знаете, я никак не могу помочь вам, вы просите слишком много, - разглогольствовал парень, то и дело размахивая в разные стороны своим толстенным кошельком, - я могу дать вам десять долларов.
 Хэнк начинал злиться.
-Ты, гаденыш, отдашь мне все, что у тебя есть, иначе я изнасилую эту сучку у тебя на глазах, а тебя заставлю смотреть, затем я ее убью, медленно, а ты и на это будешь смотреть, говнюк! - конечно же, ничего такого и в мыслях у Хэнка не было, но запугать парня надо было.
 На всякий случай Хэнк достал свой ствол и поднес его к голове парня. Тот улыбнулся.
-Чего ты улыбаешься, говнюк? - не выдержал Хэнк.
-Ты не тот за кого себя выдаешь. - спокойно произнес парень, - убери, пожалуйста, оружие и иди своей дорогой, друг.
 Хэнк начал бояться этого голоса. Во время того как парень произносил это все эти животные черты, ранее подмеченные Хэнком на его лице начали проявляться куда больше и он походил на какого-то монстра. Было в нем нечто пугающее, страшное...Хэнк по-настоящему боялся, он начал дрожать, но опужин не опустил.
 Парень поднес руку к пистолету, направленному на него, и дотронулся до него пальцем, реакции никакой не последовало.
-Успокойся, - так же тихо и спокойно говорил парень, - оно тебе незачем.
 Хэнк правда начинал понимать, то что ему не нужен этот пистолет, он просто хотел уже поскорее уйти куда-нибудь подальше от этого дьявольского сукиного сына.
 Парень совсем уже положил руку на пистолет, потянул на себя и пистолет оказался у него. Он повернулся к своей девушке.
-Эй, Джесси, возьми его, - Джесси протянула руку и взяла оружие из рук парня, - а теперь убей, пожалуйста, этого сраного ублюдка.
 Хэнк успел лишь расширить глаза от ужаса, посмотреть на это не менее испуганное лицо девушки, куда более морщинистое нежели у Салли. Ее дрожащие руки медленно подняли пушку прямо ко лбу Хэнка и она спустила курок. Голову разнесло и Хэнк упал. Бездыханное, безжизненное тело лежало на асфальте, а от головы расходилась лужа алой.
 Парень залез рукой ему в карман, достал оттуда кошелек, вынул все, что там было, и пересчитал.
-Кажется ты хотела сходить в кино, Джесси? - произнес он добрым, милым, располагающим к себе голосом. Его животные черты при этом с лица исчезли.
-Да, Алекс, я хочу, очень хочу. - она, как и Салли, сделала ударение на слове "очень", улыбнулась и поцеловала его.
-Тогда нам повезло, сегодня мы можем сходить туда за чужой счет. - он взял ее за руку и они пошли дальше, как образцовая пара, они улыбались и всю ночь потом смотрели дурацкие фильмы, как дети дурачась и кидаясь друг в друга поп-корном, они смеялись и улыбались. Им было хорошо.